16+

Чем российский абсурд отличается от польского

01/07/2016

Чем российский абсурд отличается от польского

В Петербурге показали поэтически-музыкальный перформанс «Хармс.DOC». Сделали это в День России, что забавно: Хармс официоз на дух не переносил. Сочинил спектакль поляк Войтек УРБАНЬСКИ, который до этого сыграл Хармса в кино. Чем российский абсурд отличается от польского, он постарался объяснить «Городу 812».


            – До съемок фильма вы вообще знали про Хармса?
– Довольно поверхностно, родители не читали мне детских стихов Хармса вроде «Веселых чижей». В институте тоже как-то он прошел мимо. Я читал несколько его произведений, но не очень понимал ни его, ни других обэриутов. И когда перед съемками я стал изучать, что же это был за человек – Даниил Иванович Хармс, первое, что зацепило, – то, что он не приукрашивал себя, в нем была даже какая-то жестокость по отношению к самому себе. Мне кажется, это был способ работы над собой. И все же, мне показалось, что он не состоялся – в том смысле, что Хармс так и не узнал, кто же он такой. Он стремился к свободе – он ее так и не обрел. И как писатель он тоже не состоялся. Я имею в виду, что при жизни он не печатался, можно только представить себе, как он от этого страдал. И, конечно, мне было интересно узнать про его обэриутское окружение – Введенского, Заболоцкого, Вагинова. С одной стороны, захватывает дух от того, как тогда было страшно, а с другой –  как интересно, как ярко они жили.

В итоге Хармс так меня зацепил, что возникла идея создать самостоятельный продукт, который посвящен ему. Поэтому возник «Хармс.DOC».

– Почему нельзя рассказать о Хармсе посредством традиционного спектакля, не в формате перформанса?
– Никто не знает, что на самом деле Хармс думал, имел в виду – он не показывал это окружающему миру, а хранил в себе. Что им двигало, когда он выходил на Невский с цветком, вставленным в ширинку? Желание быть более свободным? Или это в нем так проявлялось безумие? В общем, много вопросов, что же это был за человек. Поэтому мне хотелось сделать иллюзию потока сознания Хармса, перемешать творчество с жизнью.

Если взять его дневниковые записи, то прослеживается сквозное – плотская любовь к женщине. То, что у него не состоялось с Эстер. Он любил ее и изменял ей, ненавидел и жаждал одновременно – это не свойственно человеку, который живет осознанно. Не состоялось и со второй женой, Мариной. С одной стороны, он, конечно же, хотел нравиться женщинам. А с другой стороны, у него было огромное желание оставаться свободным.

— Чисто мужской подход, что все проблемы в неудовлетворенности. А не в ощущении тотального одиночества,  в страхе.
– Когда не умеешь любить, возникают и одиночество, и страх.

— Как думаете, почему Хармс по-прежнему интересен?
– Все дело в его абсурдности. Мы существуем в абсурдном мире, но обычно не отдаем себе в этом отчета. Но когда читаем эти парадоксы, отзываемся на них, потому что чувствуем: это про нас.

– А как вам страшный детский стишок: «Из дома вышел человек с дубинкой и мешком…»? И потом: «И вот однажды на заре / Вошел он в темный лес. / И с той поры, / И с той поры, / И с той поры исчез»?
– Что должно было происходить, чтобы написать такое? Мне кажется, атмосфера, в которой он жил, пересекается с нынешней. Ощущение «потолка», опускающегося все ниже, есть. Сейчас, как и тогда, люди живут в неуверенности, в страхе перед будущим. Сейчас, как и тогда, нам внушают, что кругом враги, от которых надо защищаться. Я говорю не только о России. В Польше мы тоже живем в такой параноидальной, истерической атмосфере.

— Вы используете в «Хармс.DOC» советскую хронику 30-х годов. У вас как у поляка она какие мысли вызывает?
– Во-первых, я все-таки пять лет жил в Петербурге, я уже не первый спектакль ставлю в России, так что я здесь не чужак. Поэтому не воспринимаю вашу хронику отстраненно. Во-вторых, для меня важен конкретный человек. Я не смотрю глобально: вот, мол, история страны, города. Нет, для меня важно, что русский крестьянин голодает, мне его жалко, так же, как и евреев, замученных в Варшавском гетто, или поляка, погибшего в Катыни.

– Отойдем от Хармса. Мы часто посыпаем голову пеплом: мол, мы отсталые, а на Западе все продвинутые. Мы действительно отсталые?
– Нет, конечно. Просто до вас позже доходит западная мода. Причем я не могу сказать, что она хорошая и всем пример. Постмодернистский театр, который на Западе уже больше двадцати лет назад начал активно развиваться, в Польшу пришел лет пятнадцать назад, а в Россию – пять. Может быть, и раньше, но именно в начале двухтысячных он стал востребованным. Так что если говорить о постмодернистских режиссерах, то да, Россия отстает. В Польше раньше начали копировать западные образцы и уже нашли что-то свое. Но на самом деле не надо воспринимать постмодернизм как единственно возможный путь развития театра. Нет, это всего лишь одно из направлений. Зато у  вас гораздо сильнее драматургия, чем у нас. И это обоснованно: в Польше важен режиссер, драматург для нас лишь материал. «Я творец, могу все», – так думает режиссер у нас. В России с большим уважением относятся к тому, что написал автор. 

Для меня тоже важен автор. Я прошел классическую школу образования в Петербурге. Нас учили понимать автора, докапываться до сути, которую он имел в виду.

– Почему, кстати, вы приехали учиться в Петербург?
– Мне нравились Чехов, Достоевский, психологический театр. Пока я учился в Театральной академии, был фанатом МДТ Льва Додина. Но со временем что-то во мне изменилось, мне стал ближе прием отстранения, когда актер не перевоплощается в персонажа, а смотрит на него как бы со стороны. Этот прием мне кажется более честным.

– А как вообще в Польше обстоят дела с театральным делом?
– Да как и у вас – неважно. И в Польше и в России действует устаревшая модель театра.

– Вы имеете в виду репертуарный театр?
– Я не против репертуарного театра, но должен быть баланс. Большинство государственных денег уходит в поддержание театральных монстров с их непомерно раздутыми штатами. Художественных руководителей, которые реально могут совладать с такими неповоротливыми организмами, как это было в советское время, мало. Единичные примеры театров, в которых актеры и режиссеры развиваются, растут, в большинстве же люди просто занимают места и стабильно получают зарплату.

Гораздо действеннее «проектный театр», когда есть некое сценическое пространство, есть худрук, который приглашает разные проекты. Так существует театр, например, в Нидерландах. Я знаком с одним голландским актером, который рассказывал, как под одной крышей команды работают над своими проектами, получив небольшое, но все же государственное финансирование. А потом у каждой труппы есть время – дней пять-семь – выступать в этом пространстве. Если труппа берется за национальную литературу, то получает грант пожирнее. И все равно они не рассчитывают на большую финансовую поддержку, и поэтому учатся быть самостоятельными. Все это дает им возможность развиваться. И это вовсе не «маргиналы» театра, нет, это «средний класс». Есть, конечно, столпы – несколько национальных театров, подобно вашей Александринке, но они не сжирают все государственные деньги, большинство бюджета уходит как раз на «средний класс».

– Вы сами работали в репертуарном театре?
– В том-то и дело, что да. Два года просидел в таком устаревшем театре, и в конце концов не выдержал и ушел в никуда. Конечно, вначале было страшно, все-таки привыкаешь к постоянной зарплате, а потом понял, что я там просто погибну. Теперь я абсолютно свободен, чему очень рад. Постоянно возникают разные предложения что-нибудь поставить. Ставлю в Петербурге «Иллюзии» Ивана Вырыпаева с Сергеем Мигицко, Андреем Ургантом, Анной Алексахиной, Анной Ковальчук и Анной Вартанян. Премьера у нас 23 и 25 июня.

– Все, кого вы перечислили, актеры «старой школы». Это  не смущает?
– Для меня нет такого разделения. Для меня существуют актеры открытые и закрытые.                  

Елена БОБРОВА











Lentainform