16+

Трудно ли быть иностранным агентом в России

08/08/2016

Трудно ли быть иностранным агентом в России

Как живется организации, которая признана «иностранным агентом»? Об этом «Город 812» расспрашивал Виктора Воронкова, директора петербургского Центра независимых социологических исследовании (ЦНСИ).


          – Вы  ожидали, что вас признают иностранным агентом?
– С одной стороны,  после Болотной – это не сюрприз. С другой, мы не считали и не считаем, что занимаемся политической деятельностью.

Экспертизу по нам для Минюста делал какой-то доктор философии, не буду повторять его глупости. Мы прошли четыре суда, недавно вернули в Верховном суде один штраф в 300 тысяч рублей.
При назначении иноагентом нам инкриминировали рекомендации, как улучшить работу мировых судей, исследования политических претензий профсоюзов, размещение рекламы (не нашей) книжки про политические движения в России.

Аналогичные «обвинения» получаем и сейчас.

– И что изменилось в вашей работе после получения статуса  агента?
– 4 раза в год, вместо одного, пишем отчетность, придется брать на работу специального человека. Нарушение  – «неразменный» штраф  300 тысяч от Минюста. Причем мы не знаем, за что.

Из-за нас пострадал фонд «Женщины Дона», который занимается гендерными проблемами на Северном Кавказе. Его признали иностранным агентом только потому, что мы перечислили им 10 тысяч рублей (профессиональная солидарность), чтобы они заплатили штраф. Сейчас мы объясняем, что это были деньги российские.

Не можем работать с государственными университетами, чиновниками, не можем пойти «в поле» – в школу, больницу и т.д. Бизнес боится нам помогать, боится репрессий. Что касается населения, то люди, узнавая, кто мы, сразу отгораживаются, разговор становится формальным.

Как-то мне позвонили с крупной государственной радиостанции: через два часа выведем в эфир. Предупреждаю: ЦНСИ, иностранный агент. Отвечают, что нет проблем. Через полчаса та же девушка звонит: мы решили вас не затруднять, начальство решило, что нужен не социолог, а культуролог. Все электронные СМИ для нас отныне закрыты.

– Недавно дано новое определение политической деятельности.
– Там в одном пункте все социологические исследования отнесены к этой деятельности, в другом – наука не является политической деятельностью. Таким образом, социология – больше не наука.

– И как вы теперь работаете?
– Например, исследуем временные гражданские межнациональные браки среди мигрантов. Они поддерживают друг друга, имея семьи дома. Такие исследования требуют «участвующего наблюдения».  Сначала помоги мигранту, своди его к врачу, устрой ребенка в детский сад, пригласи в гости. Только потом он расскажет тебе, что он на самом деле думает про окружающую действительность. На это годы могут потребоваться. Чей ты агент, в данном случае, неважно.
Что касается работы с государевыми людьми, то все теперь строится на неформальных интервью.

– А изначально, когда создались в 1991 году, с государством работали? Чьими агентами были?
– Бориса Ельцина и компании. Нам было интересно работать над темами,  актуальными для государства: общественные движения, русский национализм, новые гендерные исследования. Происходила социальная революция, ценности пересматривались.

– Деньги от государства получали тогда?
– Иногда участвовали в конкурсах, получали крохи, были мизерные сроки на исследования, сложная отчетность. Но не было принципиальной позиции не брать деньги у казны. Она стала укрепляться примерно в начале 2000-х.

– Почему?
– Столкнулись с коррупцией, требованиями откатов и заведомых результатов. Из Смольного присылали приглашения, но мы быстро поняли, что победителя они уже назначили. Или нам предлагали исследования типа «Какова угроза в Петербурге от мигрантов, исповедующих ислам». Но мы исследователи и не даем оценок. Нам интересна интеграция мигрантов, проблемы ксенофобии. Мы отказались от государственного финансирования.

– Каков обычно размер частного гранта и нормальный срок для исследования?
– Не меньше года-двух, часто до трех, бюджет такой работы – примерно от 3 млн рублей.

– Те фонды, которые вас финансируют, ставят какие-то условия?
– Иностранные – только одно: чтобы была академичность. Серьезная наука с «участвующим наблюдением», а не сбор простых анкет с быстрой их обработкой. Кстати, замечу, что настоящим исследователем становится один выпускник соцфака из 50-ти.   

Российские фонды подразумевают самоцензуру. В текстах не должно быть нелояльности. Мы работали в Татарстане – президент республики не должен возмущаться результатами исследования. Мы пошли на самоцензуру, нам была интересна тема, почему молодежь уезжает оттуда.

– И почему?
– Проблема общероссийская, у нас же «общество племянников». Если ты вне этого круга, не получишь хорошее образование, не построишь свой бизнес. В Татарстане все это сильно развито. Еще добавляются конфессиональные проблемы внутри ислама. При таких условиях молодежь уезжает или примыкает к «экстремистам». Мы рекомендовали амнистировать некоторые религиозные группы, которые не призывают к насилию.     

Эту работу мы успели закончить, и тут нас признали иностранным агентом.

– Как сами фонды отнеслись к вашему статусу агента?
– Одни фонды, даже очень дружественные, с нами расстались.   Они боятся попасть в списки нежелательных организаций, которым будут закрыты все официальные контакты с Россией.
Зато нам предложили помощь фонды, про которые мы прежде и не слышали. Это было приятно.

– Зачем западные фонды дают деньги на науку?
– Проснувшаяся совесть капиталиста  или его недовольство собственными детьми.

– А какая советская ценность утрачена напрасно?
– Жалко, что люди перестали читать. Но это ценность социализма, при капитализме в новых технологических условиях она не могла сохраниться.             

Вадим ШУВАЛОВ, фото polit.ru









Lentainform