16+

Стоит ли идти на новый фильм Мартина Скорсезе

23/02/2017

Стоит ли идти на новый фильм Мартина Скорсезе

Осенью Мартину Скорсезе исполнится 75. Так что, как ни печально, при всем его неукротимом жизнелюбии (лучшем из возможных, итальянского происхождения) снять ему, да продлит Господь его дни, осталось не так уж много. По крайней мере, он сам вправе так думать. И, видимо, думает. Вышедшее в прокат «Молчание» явно задумано как Главный Фильм и Итог Жизни – не столько даже в творческом, сколько в личном, человеческом плане.


         Будучи католиком правоверным и потомственным, Скорсезе решается  высказаться о самом заветном, самом интимном, самом важном: о вере, сомнении, искушении и духовной стойкости. И делает он это, само собой, серьезно, обстоятельно, внушительно и проникновенно. А мы-то, наивные, считали его провалом «Авиатора». Там хоть Ди Каприо летал. Хоть кому-то радость была.

Непозволительно в таком тоне говорить о большом мастере, Мартин Скорсезе не простак и не ханжа, его вера неподдельна, как и его репутация, – но в том-то и дело: взяв серьезный тон и подойдя к делу со всей ответственностью, Скорсезе в «Молчании» именно поэтому терпит фиаско. Прожив полувековую жизнь в искусстве в изысканном амплуа «лихача под личиной скромника», он почти всегда преуспевал тем больше, чем больше выказывал разгильдяйства; чтобы вписаться в поворот, его должно заносить, все ж таки он из рокерско-байкерских шестидесятых родом.

Он – едва ли не единственный голливудский режиссер первого ряда, кто позволяет себе, порой с шокирующим (и всегда деланным) простодушием, раз за разом воспроизводить одни и те же схемы: от «Злых улиц» – к «Хорошим парням», от «Казино» – к «Волку с Уолл-стрит», и в этом наплевательстве по отношению к извечной кинокритической бабайке по имени «самоповтор» – завидная, почти немыслимая, достойная Красной книги внутренняя свобода. (Есть, конечно, еще Вуди Аллен, но он, как водится, особь статья, там что простодушие, что его деланность принимают патологический размах.) По-русски выражаясь, запойная натура.

Недаром бóльшую часть фильмов Скорсезе можно наречь одами адреналину – тот драйв, что бездны на краю, получается у него вообще без натуги. Недаром высот истинного величия он достигает, описывая механизм погружения в вязкий кошмар, – как в «После работы» и «Острове проклятых». И недаром Золотую пальмовую ветвь он получил за «Таксиста», в котором эти две его коронные партии слиты неразделимо.

У «Молчания», пытливо вопрошающего мироздание о сути Божественной любви, тоже, понятное дело, есть «прообраз» в фильмографии Скорсезе; иные из моих коллег даже успели окрестить его реваншем за «Последнее искушение Христа». Сравнение и впрямь показательное. Фильм 30-летней давности был неровен, диковат, нахрапист, скандален и фамильярен; нынешний же впору возводить в эталон академизма и большого стиля. В основе «Последнего искушения» лежал хулиганский роман Казандзакиса, бравший почтенную публику на гоп-стоп; в основе «Молчания» – великий роман Сюсаку Эндо, совершенный и неисчерпаемый – в сугубо японском, то есть, возможно, высшем смысле этих слов. История двух миссионеров-иезуитов XVII века, приезжающих в Японию в разгар чудовищных, по-восточному жестоких гонений на христиан и претерпевающих там страдания и мучения куда страшнее физических, была рассказана японским писателем с такой изощренностью анализа человеческого духа, с такой вдохновенно-ледяной методичностью, что будь Эндо режиссером и европейцем, была бы его фамилия Бергман; название шедевра осталось бы тем же. Лучшего литературного материала для кинематографиста-католика, задумавшего на склоне лет снять свой Главный Фильм, еще поискать. Скорсезе явно знал, что делал, когда нацелился на роман Эндо.

И столь же явно не очень знал, что делал, когда за него взялся.

Нет, с точки зрения классического голливудского представления о киноремесле придраться тут, пожалуй, почти что и не к чему. Ритм, при всей медленности темпа, отточенный и держит на себе общую конструкцию, история рассказана внятно и небессмысленно, баланс между человеком и миром выверен идеально.

Каким чудом человек-паук новейшего разлива Эндрю Гарфилд может обернуться португальским иезуитом, понятно не вполне, но у католиков за чудом дело не станет, тоскливый ужас бессилия актер два с половиной часа экранного времени удерживает во взгляде честно и без осечек, а в ключевом, финальном кадре своей роли и вовсе берет высоту недосягаемую (ну, по его меркам). Время от времени, правда, камера без каких-либо причин вдруг начинает взлетать над происходящим (иногда причины есть, но много реже). Но тут уж просто какое-то проклятие, что ли. Дело в том, если вкратце, что в 90-е режиссер Оливер Стоун ставил сплошь великие фильмы, снимал же их оператор Роберт Ричардсон; а потом Ричардсон ушел, и Стоун взял в операторы некоего Родриго Прието (получившего известность после «Суки-любви»), после чего тут же снял, с прискорбием отмечу, «Александра». Ричардсон же ушел не к кому-нибудь – к Тарантино и Скорсезе, и у Скорсезе пошла полоса если и не великих фильмов, то близких к тому, – но вот «Молчание», как и «Волка с Уолл-стрит», снял уже не Ричардсон, а Прието…

Вероятно, у операторов этот тип проклятия просто обязан именоваться сглазом. Впрочем, надо отдать должное: пусть камера тут подчас и летает невпопад, и мизансцену прорисовывает с приблизительностью, и фактурами не балует, – но, по меньшей мере, свет в нескольких сценах поставлен не без шика и даже со стилизацией под караваджизм. Что на подобном материале и умнó, и более чем уместно.

И вся эта старательность, вся эта мастеровитость пропадает втуне. Ибо менее подходящего стиля для экранизации романа Эндо о кризисе веры и молчании Небес, нежели Большой Голливудский Академический, найти трудно. Решив высказаться всерьез и раз в жизни отложить в сторону свое излюбленное лихачество, Скорсезе взамен перенял ту пафосную, неистребимо глуповатую торжественность, которая отвечает в современном западном кино за формулу «эпический размах плюс глубокомыслие автора». Получив в прикупе – дважды! – не менее фирменное для Голливуда детективное строение интриги, маскирующееся под поиск истины: сначала герои пытаются выяснить, почему их учитель утратил веру, и это движет сюжет, а потом зрители (по идее) гадают, утратил ли веру главный герой, и это держит финал. Учитывая, что учителя играет Лайам Нисон, можно предположить, что «Молчание» пало жертвой аж двух сглазов; помнится, Спилберг четверть века назад тоже, задумав после отвязных инопланетян да индиан джонсов поговорить всерьез и сделать Свой Личный Фильм, взял на главную роль Нисона. И умудрился рассказать историю Холокоста как историю успеха.

С «Молчанием» та же проблема. Собственно, того самого молчания – того, которым Господь отвечает на молитвы и муки верных Ему, – тут не осталось. Полный смятения, сомнения и экзистенциального отчаяния сюжет о человеке, для которого единственный способ остаться верным Христу – это отречься от Него, предать Его и надеяться сохранить надежду, что Он его в ответ на предательство не оставил, хоть и молчит, – этот сюжет Скорсезе не просто увенчивает хеппи-эндом (что еще можно было бы счесть финальным и сугубо авторским, даже религиозным жестом), но и в момент высшего напряжения позволяет-таки Христу ответить главному герою – мелодичным закадровым баритоном – и санкционировать отречение.

То есть попросту устраняет суть и смысл коллизии, одним простым жестом оставляя от богоискательского сюжета исторический казус. «Сохранил ли он веру, сможет ответить только Бог», – произносит голос рассказчика свою последнюю фразу. Тут камера наезжает на героя (и, право слово, насколько классно придуман и выполнен этот наезд, тут уже неважно) и показывает со всей определенностью: да, сохранил. Не «только Бог», стало быть, еще вот и мистер Мартин Скорсезе; к чему же тогда было загадочность напускать?.. Сомнений, составлявших саму материю повествования, более и в помине нет – ни у героя, ни у зрителей. Весь принципиально двусмысленный финал оборачивается банальной аферой (опять же в сугубо голливудском, жанровом смысле): главный герой молодец, ловкач, обдурил нехристей. «Посвящается японским христианам и их пасторам, во славу Господа», – гласит финальный титр.

«Во славу Господа и Скорсезе» – вот так было бы вернее. Раз уж один из них думает, что они заодно.               

Алексей ГУСЕВ








Lentainform