16+

«В Петербурге нет звезд. Один Боярский остался...»

06/04/2017

«В Петербурге нет звезд. Один Боярский остался...»

Старшее поколение актеров растерялось в современных условиях, говорит актер Евгений Леонов-Гладышев. «Городу 812» он рассказал о том, что в Петербурге не осталось звезд, о своей бабушке – подполковнике «Смерша» и своем невезении в роли режиссера сериалов.


             – Почему у вас двойная фамилия?
– Я снимался в главной роли в «Ненависти» на Одесской киностудии. Режиссером был Самвел Гаспаров, а автором сценария – его однокашник Никита Михалков. Когда у Гаспарова возникли проблемы с монтажом, Никита приехал ему помочь.

«А кто это такой? – спросил он Гаспарова, увидев меня. – На меня похож». «Женя Леонов». – «Сын Леонова?» – «Нет, просто однофамилец. Хороший парень».

В то время Кончаловский уже снимал «Сибириаду», нужно было снять довоенную и военную новеллу. Никита сказал про меня Кончаловскому, и меня пригласили на пробы. Они прошли с Еленой Кореневой. Андрон меня сразу утвердил. Мне сделали серьезный грим – покрасили, оттопырили уши, подтянули нос, сделали веснушки, шрам. Лучшей работы у меня уже не будет. Это была работа с настоящим режиссером.

– Так двойную фамилию вам  Кончаловский придумал?
– Зашел разговор, как писать мое имя в титрах. «Возьми псевдоним, – предложил он. – Ты Леонов по отцу, а какая фамилия была у мамы?» – «Гладышева». – «Вот и возьми ее». – «Но меня все знают как Леонова». – «Пусть будет через дефис, а потом откажешься совсем от Леонова, останешься Гладышевым». Так и осталось: где-то писали Леонов, где-то Леонов-Гладышев.

– Вы же учились в интернате, а почему не в школе?
– Это интернат номер десять в Невском районе, около Речного вокзала. Его уже нет. Дело в том, что мы переехали в Ленинград из Вильнюса, потому что папа развелся с мамой. Ей было тяжело, она работала на заводе «Светлана», и пришлось отдать меня в интернат. На выходные я приходил домой.

Отец был военным летчиком. Во время войны бомбил Берлин. Вернулся в Гатчину, там познакомился с мамой. Его мама, Клавдия Семеновна Леонова, была подполковником «Смерша» в Вильнюсе. Бабушка еще во время войны работала в «Смерше».

– Она вам что-нибудь рассказывала о своей работе?
– А что я мог понять в шесть лет? Видел, как она приходила с работы, снимала форму, выкладывала на стол наган. У нее почему-то был наган. Она иногда давала мне играть патроны. У нее был орден Ленина и два ордена Красного Знамени и орден Красной звезды. Серьезная была бабка.

– И одновременно у вас был дед, оставшийся в Германии?
– Он был инвалидом второй группы, и в армию его не призвали. Жил с семьей в Гатчине, немцы ее взяли в сентябре 41-го. Он шел выпивший от приятеля, и его забрал немецкий патруль, а через три дня угнали на работы в Гамбург. Его жена, моя бабушка, осталась одна с пятью детьми. Больше они не виделись, он считался пропавшим без вести.

Когда мама вышла замуж, поменяла фамилию – стала Леоновой по мужу. Отец ее разыскивал много лет, но не мог найти, да и опасно было. Однажды в «Вечернем Ленинграде» появилось объявление: «Дмитрий Евгеньевич Гладышев разыскивает свою дочь, урожденную Людмилу Дмитриевну Гладышеву», и был указан телефон, ленинградский. Мамина подруга на заводе принесла газету на работу: «Люда, смотри, какое-то объявление». Мама прочитала: все сходится. Но звонить отказалась. Я предлагал: «Мама, давай я позвоню». «Перестань, у тебя будут неприятности, из комсомола выгонят». Но я позвонил. К нам в коммуналку пришел какой-то дядька, показал фотографию: «Вы знаете этого человека?» Это был мамин отец. «Где он? Он жив? Он в Ленинграде?» – спрашиваем мы. «Нет, в ФРГ». Этот человек оказался сыном второй жены моего деда, он с ней в немецком лагере познакомился, а ее сын остался в Ленинграде. Она и попросила его дать объявление.

Мама запрещала мне ехать в ФРГ, боялась, что это какая-то провокация. Ее  отпустили с завода, она поехала и убедилась, что это не афера. Потом поехал я. У него уже была другая семья – две дочери. Дед очень хотел вернуться в Россию, но боялся. «Поехали, – говорил я, – уже перестройка». «Если я приеду, то сразу помру», – ответил он.

– Говорухин планировал снимать вас в роли Шарапова в фильме  «Место встречи изменить нельзя»?
–  Я не планировался, а пробовался. На эту роль пробовались и Абдулов, и Никоненко. Говорухин искал Высоцкому возрастную пару. Потом  вышел на Конкина.

– И у вас было другое решение этой роли.
– Я предлагал его. Если внимательно перечитать роман «Эра милосердия» братьев Вайнеров, то Шарапов пришел в МУР из военной разведки. Он был тертый калач, а тут получился тюха-тюхой.  Аркадий Вайнер сам говорил мне, что был недоволен этим.

– Но в фильме есть упоминание про разведку.
– Сказано, но сказать можно все что угодно, даже что он Гамлет. Ему повесили иконостас на праздник,  видно, что ордена серьезные. Но ведь надо же быть еще ярким антиподом жигловской философии: «Вор должен сидеть в тюрьме». А как он его посадит – подкинет заточку в карман или кошелек – неважно.

История называется «Эра милосердия». О том, что надо милосердно относиться даже к преступнику после такой страшной войны. Конкин пытался это играть, но ему чего-то не хватило.  Чем сильнее был бы Шарапов, тем сильнее было бы противоборство философии Жиглова и Шарапова. Это было бы интереснее. Но Высоцкий задавил его своей личностью, своей трактовкой роли. Просто задавил! Конкину надо было искать краски, палитру значимого человека,  а он начал сходить на лиризм. Хотя в целом он там на месте.

– У вас с Конкиным похожая судьба: взлеты – и неизвестность.
– Не знаю, какие причины для неизвестности были у Конкина.  У меня простые. В 1992 году я снял неплохой фильм «Высшая мера». Его никто не видел  не потому, что его положили на полку. Убили продюсера Сергея Михова. Фильм так и лежит в Белых Столбах, его показывали на фестивалях, Алексей Серебряков получил главный приз за лучшую мужскую роль, а я – за режиссуру.

Когда кинопроизводство начало возрождаться,  снял сериал «Дом надежды». Но снять удалось всего четыре серии из двенадцати, потому что было возбуждено дело против директрисы. Как только она получила 70 тысяч долларов на съемки, пропала на следующий день.

Продюсер был серьезный, занимался строительным бизнесом. Он сказал: «Извини, Женя, я не ожидал, что у вас в кино так воруют». Отвечаю: «Я не могу отвечать за всех, я занимался творчеством». Так  я потерял этот проект, хотя и продал снятые четыре серии на Рен-ТВ, вернул все деньги к удовольствию продюсера.

– Актеры советского поколения раздраженно говорят, что сегодня зрители смотрят не те фильмы: дескать, кругом КВН, «Камеди Клаб» и сериалы. Может, в чем-то они и правы, но разве не актеры, согласившись сниматься в сериалах, приучили зрителей к такому кино?
– Телевидение никакого отношения к искусству не имеет. Это мое мнение. Это шоу, это бизнес. Вы можете спросить: а как же телевизионное кино? Телевизионное кино – это сплошные продюсеры. Когда я читаю титры, мне смешно. Креативный продюсер, исполнительный продюсер, главный продюсер, продюсер телеканала. Одни продюсеры! И каждый – бывший стоматолог. Каждый из них имеет свое художественное мнение, и это привело к тому, что сегодня режиссер-постановщик уже не капитан на корабле. Его могут в пять минут снять с работы, как и актера, и аргумент будет один: «Весь мир так работает!» Простите, но мир так не работает.

Я застал еще те времена, когда в газетах писали: «Появился новый вид искусства – телевидение». Все ждали, что оно станет таким же видом искусства, как театр, балет, кинематограф, живопись, драматургия. Ничего подобного! Прежде всего это бизнес, развлечение, политическая трибуна, электронная газета, и в чем-то ликбез для обывателя.

Старшее поколение, о котором вы говорите, просто растерялось, они не смогли адаптироваться к новым художественным реалиям жизни. Почему не снимается Николай Бурляев? Он принципиально не снимается. Живет своим фестивальным движением.

Я принадлежу к среднему поколению кинематографистов, но, понимаете, мне трудно переступить через фундаментальные качества, заложенные во мне профессионально нашими мастерами. До смешного доходит. Спрашиваю: «Кто режиссер?» – «А вот девочка». – «Погодите, вчера другая снимала». – «Так у нас пять режиссеров».

Когда я смотрю «Убойную силу», то вижу, что это лоскутное одеяло. Этот сериал снимало много режиссеров, и у каждого было свое видение материала и конкретного персонажа. Один мне говорил: «Женя, мы делаем народную иронию относительно наших офицеров МВД. Ищи юмор, ищи..» «Играть полного мудака? Замечательно!»  Вдруг приходит Снежкин и говорит: «Женя, ты боевой офицер, чего ты придурков играешь? Ну-ка давай пожестче, ну-ка давай офицера. Тебя в «Бутырку» сажали, подставляли, туда-сюда…» Когда потом все это выстраивается в сериал – первая серия, вторая, пятая, семнадцатая – я вижу, что персонаж «пляшет». Последовательной эволюции образа нет.

– Вы всю жизнь прожили в Петербурге. А снимались почему-то в Москве.
– Жить надо в Петербурге, а работать в Москве – это самое лучшее решение. Я безумно люблю Москву, потому что мои актерская юность и зрелость связаны с Мосфильмом. Парадокс, но  у меня, петербургского актера, не было ничего серьезного на Ленфильме.

– Почему?
– В родном отечестве пророка нет. «Женьку мы каждый день в коридорах видим. Зачем его? Давайте кого-нибудь другого поищем», – говорили на Ленфильме. Все значимые для меня роли были  только на Мосфильме.  И я поймал себя на мысли: в Питере считают, что Леонов-Гладышев московский актер, а в Москве – что питерский.

Сегодня москвичи снимаются в Москве, а петербуржцы – кое-как в Питере, но если нужно медийное лицо, то приглашают москвичей. Петербург остался без звезд.  Один только Миша Боярский остался, мой большой друг, у нас  с ним в армии койки рядом стояли.               

Андрей МОРОЗОВ








Lentainform