16+

Чем хрущевская оттепель похожа на нынешние времена

09/06/2017

Чем хрущевская оттепель похожа на нынешние времена

Кирилл СВЕТЛЯКОВ, главный специалист по современному искусству Третьяковской галереи (есть такая должность) и куратор выставки-блокбастера «Оттепель» в петербургской ДО-галерее, рассказал «Городу 812» не только про это, но и про то, когда наступит конец искусства.


          – Есть аналогии между хрущевской оттепелью с ее проблемами «частное-приватное», «элитарное-массовое», «вещизм-духовное» и нынешними временами?
– Эти проблемы не были тогда до конца проговорены и осмыслены, поэтому их продолжают обсуждать сейчас в совершенно другой политической и экономической ситуации.
Еще одна, причем неожиданная перекличка с теми временами – люди ищут локальные общности, когда распались общности большие. Национальная общность во многих случаях не работает. Идет поиск на уровне малых групп.

– В социальных сетях легко найти малые группы по интересам.
– Конечно, но социальные сети не компенсируют желания общаться живьем. Скорее,  наоборот.  Поэтому сейчас опять стали очень популярны события.  Например, поэтические вечера, которые теперь называются «поэтический слэм».

– А все думали, что поэзия никогда не вернется. Она что – реально возвращается?
– На стадионы как в 1960-е годы, она не вернется, но поэзия собирает достаточно большие залы. Театр полудокументальный, который действовал в оттепельные времена (вспомним любимовскую Таганку), переживает новый расцвет в варианте театра «Практика» или Человек.doc. Оттепель в этом смысле актуальна.

– В чем причина популярности таких театров и слэмов?
– Нежелание публики влипать в навязываемую идеологию. Проблема еще и в том, что мы живем в обществе потребления, вытесняющем само противопоставление вещное – духовное. Альтернативы такому обществу пока не найдено.

– Почему?
– Совершенствуются методы: потребление мимикрировало под самосовершенствование. Например, узнай больше о кофе, который ты пьешь. У любого продукта, который ты потребляешь, целая история. Полезно ее изучить.

– А современное искусство в это общество потребления уже встроилось?
– Искусство стало культурной индустрией зрелищ, массовых мероприятий со своей жесткой структурой, которое быстро поглощает и абсорбирует любые альтернативы. Начинающий молодой художник, неважно, рисует он «патриотические» картинки или проводит антикоррупционные акции, изначально встроен в эту индустрию, курируемую менеджерами от этой индустрии.

– Могут ли что-то изменить большие музеи – Третьяковка или Русский музей, которые, по идее, свободнее от рынка?
– Альтернативные художники вряд ли пойдут на государственные площадки, им нужно создавать свои. Но даже если предположить что пойдут, у нас пока нет возможности их принять. От музеев стали требовать финансовой отдачи, роста посещаемости. Главный критерий,  сколько народу придет – 300 тысяч, 500 тысяч...    На выставку молодого художника придет 100 человек.  Поэтому музеям сложно найти финансирование на такие выставки: спонсоры не поймут.

– Неужели музеям нужны спонсоры даже на выставки из  собственного собрания?
– На них тоже ищутся спонсоры, и таким образом спонсоры влияют на то, какая из наших идей может быть реализована.   

Но я не теряю надежды, что бурные эмоции насчет блокбастеров и посещаемости рано или поздно пройдут и мы сможем позволить себе экспериментировать с молодыми.

– Вы много общаетесь с молодыми художниками. Они понимают, что их обложили запретами?
– Самоцензура, конечно, есть.

– Это очень плохо. Не так?
– Отвечу историческим примером. В 1930-е годы в Америке действовал Кодекс Хейса, который запрещал в кинематографе все: чтобы киношники не соревновались в показе сцен убийств, жестокого обращения с животными, не снимали карликов и т.д.

После этого выработался классический язык Голливуда. Формирование любого языка без ограничений невозможно.  А потом  пошел отказ от Хейса. Все фильмы Квентина Тарантино – почитай Хейса и сделай все наоборот. Так что это вопрос времени.

– А чего ждать от современного искусства в ближайшие 10 лет?
– Оно будет работать на все органы чувств человека, причем глобально: например, используя атмосферные явления.

– Но вас интересует политическое протестное искусство.
– Конечно, но у такого искусства должна быть осознанная политическая программа. Иначе оно будет играть роль громоотвода при обсуждении серьезных политических проблем. 

– Где заканчивается художник и начинается политический активист?
– Это вечный спор. Я не против, если искусство растворяется в любой деятельности. Точно так же мне интересно, когда другая деятельность вдруг осознается как художественная. Например, институт «База» Анатолия Осмоловского – это в большей степени арт-проект Осмоловского, чем образовательное учреждение.

Движение – это подлинность, а герметичное искусство – это уже совсем неинтересно. Еще интереснее, если современное искусство полностью уничтожит себя в общественной деятельности, растворится в ней и полностью уничтожит себя как искусство. И потом уже такую деятельность назовут искусством и осознают как искусство постфактум.

– И много художников, готовых сейчас к такой миссии?
– К сожалению, сейчас практически ни одного.  Художникам важен статус, они долго приобретают статус художника и боятся его потерять.

– Правильно ли я понял, что если граница между общественной деятельностью и искусством не сотрется,  то искусство обречено?
– Да, потому что искусство, которое не переходит границу с общественной деятельностью,  воспринимается как неподлинное.  

Во времена оттепели была подобная ситуация, была попытка  преодоления границ. Она не удалась, но всё еще впереди.             

Вадим ШУВАЛОВ





3D графика на заказ

установка натяжных потолков в москве








Lentainform