16+

Как «спаситель русской культуры» стал смешным персонажем масскульта

29/08/2017

Как «спаситель русской культуры» стал смешным персонажем масскульта

Никита Дмитриевич Лобанов-Ростовский (род. 1935), гражданин США и РФ, живущий в Лондоне, в прежние годы был широко известен в узких кругах как потомок княжеского рода и обладатель большой коллекции эскизов театральных декораций и костюмов русских художников 1880–1930-х годов, а также ряда других ценных произведений искусства, имеющих художественную и музейную ценность.


         Однако июль 2017 года стал для Никиты Лобанова черным месяцем: оказалось, что художественные ценности, которыми он приманивал ГМЗ «Ростовский кремль» (тот, что в Ярославской области) в течение четырех лет и весной 2016 г. подарил – картины маслом Жоржа Брака, Ильи Машкова и Александры Экстер, а также два эскиза Экстер к спектаклю Камерного театра «Фамира-кифаред», – всё это подделки.

В Москве и Петербурге были проведены официальные экспертизы, а итогом стало исключение этих пяти работ из состава Музейного фонда РФ, утвержденное приказом Министерства культуры. Скандал вышел громким, а Лобанов-Ростовский, суетливо занимавшийся долгие годы самопрославлением, мгновенно из «спасителя русской культуры» стал смешным персонажем масскульта. Более того, оказалось, что, по крайней мере в случае с картиной Экстер, Лобанов сознательно участвовал в создании вымышленного провенанса.

За подробностями отсылаю к своей статье «Подарки и подделки» на сайте Радио Свобода, и к сайту ГМЗ «Ростовский кремль».

Но ГМЗ «Ростовский кремль» был не единственным, куда Лобанов подарил или продал произведения искусства. Мне известны по крайней мере еще три таких музея: ГМИИ им. А.С. Пушкина и Государственный центральный театральный музей им А.А. Бахрушина в Москве и Государственный музей театрального и музыкального искусства в Петербурге.

После «ростовского скандала» под подозрением оказалось все, и слухи сразу же пошли разные.

Скажем, из Москвы тут же пришло сообщение о находящихся в нашем Театральном музее подделках работ Малевича и Эль Лисицкого, выполненных методом шелкографии.

Ну, Москва пусть разбирается со своими музеями сама, а я занялся нашим музеем, где находится 841 предмет из коллекции Никиты и Нины Лобановых-Ростовских, и подробно поговорил о них с директором музея Натальей Метелицей и главным хранителем Татьяной Власовой, а потом еще и осмотрел музейные фонды, расположенные на верхних этажах дома 2-б по ул. Графтио, где находится музей Ф.И. Шаляпина.

Счастливы вместе с коллекцией

Очевидно, все началось с того, что Н.Д. Лобанову-Ростовскому понадобились деньги. Он обратился к министру культуры и массовых коммуникаций РФ А.С. Соколову, а тот в 2007 г. – в международный благотворительный фонд «Константиновский», председателем совета которого был В.И. Кожин, по совместительству начальник Управления делами президента. Министр просил рассмотреть возможность приобретения театральной коллекции Лобанова-Ростовского. Лобанов продавал 810 предметов по оценочной аукционной стоимости лота (estimate). Впрочем, оценку, скорее всего, сделал он сам. После визуального осмотра коллекции петербургскими специалистами решили ее купить.

И 15 февраля 2008 года коллекцию эскизов театральных декораций и костюмов русских художников 1880–1930-х годов Никиты и Нины (первой жены Лобанова, с которой он развелся в 2000 г.) фонд приобрел для заполнения хотя бы чем-то Константиновского дворца. Стоимость составила 16 млн долларов. Кстати, спустя два года, 4 марта 2010 г., оказалось, что выплата составила 20 млн долларов, причем есть частные мнения, что на руки продавец получил гораздо больше. Тогда же, в 2010 году, коллекция была дополнена еще 31 предметом, также купленным у Лобанова. Средства были собраны фондом с большого бизнеса, из этого «общака» финансировался и ремонт дворца, и покупка коллекции.

Поначалу покупку разместили на временном хранении в профильном учреждении – Санкт-Петербургском государственном музее театрального и музыкального искусства, чтобы потом отправить в Стрельну, в Константиновский дворец. Но 25 октября 2013 г. Кожин – не без разъяснительной работы, проведенной руководством музея, – сообщил, что фонд решил оставить коллекцию в музее, после чего был заключен договор дарения.

Вот как это получилось.

Наталья Метелица, директор. Они думали украсить Константиновский дворец… Когда мы сказали, что это значит погубить всё за пять лет, коллекции не будет, тогда они спросили: а что делать, как вы думаете? Мы, конечно, сказали, что нужно специальное хранение. Тем более что наш музей с князем Лобановым-Ростовским знаком очень давно, он появился в музее в конце 1970-х – начале 1980-х годов. И мы знали эту коллекцию достаточно давно.

Как директор музея Ирина Викторовна Евстигнеева с ним подружилась, я не знаю, она пришла в музей из Куйбышевского райкома партии, работала там в отделе учета, журналистка по образованию, влюбленная в музей, одержимая была музеем, работала здесь с 1974 года. Князь появился галантный, красивый… Он нами интересовался, не мы им, а он музеем. Ему было интересно узнать, какая в Ленинграде коллекция, и он смотрел, что-то рассматривал, вел себя корректно, приносил цветные фотографии своей коллекции… Появлялся, может быть, раз в три года с какими-то новостями о своей коллекции. У него совершенно очаровательная супруга, Нина, с которой он, собственно, и начал собирать эту коллекцию. Она импульсивная, человек с характером, но – человек очень чистый. С князем она составляла своеобразную пару, потому что Никита Дмитриевич – человек, знающий мир, знающий себе цену, знающий цену миру, она же, скорее, идеалистка. 

Итак, мы об этой коллекции знали давно, но то, что фонд «Константиновский» вдруг решил ее приобрести, мы этого не знали. Только когда в связи с экспертизой они стали выяснять, кого рекомендовать в эксперты…

Татьяна Власова, главный хранитель. Бобров мне позвонил (Ю.Г. Бобров – профессор Института живописи им. Репина. – М.З.), Юрий Григорьевич, спросил, можем ли мы кого-то рекомендовать – специалиста по театральной живописи. По театральной декорации, эскизам костюмов… И я рекомендовала нашу коллегу Елену Игоревну Грушвицкую…

Н. Метелица. Елена Грушвицкая – один из лучших специалистов в этой области… Бобров и Грушвицкая дважды ездили в Кельн в командировку для осмотра коллекции. Фактически в коллекции те же имена, которые храним и мы. И, конечно, у Грушвицкой, которая в течение своего рабочего дня этих Бакстов, этих Бенуа без конца видит, глаз наметанный.

Т. Власова. Плюс две выставки огромные были, в ГМИИ и в Манеже. То есть коллекцию-то все знали!

Н. Метелица. Мы еще почему ратовали за поступление коллекции Лобановых-Ростовских к нам. Мы имели дореволюционного Бакста, а к нам пришел еще и послереволюционный. Знали, например, о балете у Дягилева «Спящая принцесса» (более известен как балет «Спящая красавица» на музыку Чайковского. – М.З.), но не имели эскизов Бакста…
Теперь что касается специфики театрального эскиза. Театральный эскиз не делается для продажи в принципе. Он делается для рабочих цехов. И очень часто, особенно в старые времена, когда работали мастерские императорских театров, эскизы требовались не в одном экземпляре, а в нескольких, как минимум в двух, в разные цеха. То есть изначально он мог быть копийный. Копию мог делать и сам художник, а мог делать трафарет…

Т. Власова. Делались трафаретики, а художник их расписывал. Важен был цвет, материал. И что характерно: все подписные. (Мне тут показывают альбом, где на картинках похожие нимфы с одного эскиза, только одна в Петербурге, другая в Страсбурге). А еще могут быть костюмы для массовки с вариантами костюмов.

Н. Метелица. Поэтому может быть не подделка, а просто копия. Это специфика театрального рисунка. И все-таки 18 единиц мы признали копийными и в Государственный музейный фонд не приняли, приняли в научно-вспомогательный.

В итоге фонд подарил коллекцию музею, тем более что в 2008 году в музее была открыта выставка коллекции Лобановых-Ростовских, только что купленной фондом «Константиновский», потому что Лобанов хотел выставку не где-нибудь, а именно в Театральном музее, в котором он много раз бывал.

Н. Метелица. А кроме того, что князь хотел именно в нашем музее выставку, у нас на Графтио как раз третий этаж вышел из ремонта. Без оборудования, пустой… И мы сразу сказали: а вот у нас есть помещение на Графтио, фондохранилище… Мы сразу обратились к Валентине Ивановне, и она выделила из губернаторского фонда полтора миллиона рублей, по тем временам это были гигантские деньги, мы купили финское оборудование.

Т. Власова. Это специальное финское оборудование, которое в такой кубик скатывается, и вещи хранятся в полной темноте. Когда приходит группа по предварительной записи, мы его раскатываем, раскрываем складные части, и рисунки можно смотреть. Сейчас уже финское не купишь, только свое! Которое дребезжит…

Н. Метелица.
Поэтому вот так все срослось. С 2008 года у меня была одна идея: чтобы коллекция поступила в Театральный музей. Мы просили, а приняли решение Г.Явник и В.Кожин (руководители фонда «Константиновский». –  М.З.).

Т. Власова. Светлана Янченко, начальник выставочного отдела Константиновского дворца, как-то при встрече на вернисаже сказала: я помогла, я убедила всех, что эта коллекция должна быть в профильном музее. И она должна была воссоединиться с имеющейся коллекцией.

Н. Метелица. К тому же фонд «Константиновский» платил налог за владение коллекцией как имуществом. Они же не государственная организация. Тоже хороший был резон избавиться.

Т. Власова. В общем, мы счастливы!

18 из 631


Решение фонда было разумным по двум причинам: коллекция слишком специальная, с одной стороны, и поскольку в основном это графика, т.е. основа вещей бумажная, не может длительно храниться на свету. Она должна находиться в хранилище, в темноте и прохладе, а изредка выдаваться в виде отдельных работ на выставки (кстати, музей проводит экскурсии в этом хранилище –  надо только предварительно на экскурсию записаться). Константиновскому дворцу как учреждению представительскому все это добро явно не годилось. Так и случилось, что коллекция Лобановых-Ростовских стала частью государственного музея. 

В составе коллекции работы художников первой величины: Лев Бакст, Александр Бенуа, Наталья Гончарова, Борис Кустодиев, Михаил Ларионов, Вера Мухина, Леонид Пастернак, Любовь Попова, Зинаида Серебрякова, Валентин Серов, Константин Сомов, Сергей Судейкин, Александр Тышлер, Павел Челищев, Марк Шагал, Василий Шухаев, Александр Яковлев.

Все фамилии знаковые, эскизы красивые, коллекция, представляющая «Серебряный век» и русский авангард, в целом отличная и очень ценная. Причем преимущественно в ней представлены работы эмигрантов послереволюционного периода, которых в советских музеях не было совсем или было очень мало по политическим и идеологическим причинам. Все это циркулировало только за границей. Правда, как заметил в разговоре со мной Рене Герра, тоже известный коллекционер, когда Лобанов приобретал какие-то вещи, он ввиду ограниченности в средствах покупал из каждого предназначенного к продаже собрания одну-две-три вещи, в то время как надо было покупать сразу всё, что было, потому что некупленное потом распылялось... Впрочем, Герра и не скрывал своей коллекционерской зависти (не узнаю уж, белой или черной), вызванной тем, что Лобанов на 11 лет старше и потому занялся приобретением раньше, чем Герра.

Итого фондом «Константиновский» был куплен у Лобанова-Ростовского 841 предмет: 11 произведений живописи (эскизы театральных декораций и портреты); 631 рисунок, из которых 613 представляют культурно-историческую, художественную и музейную ценность, а 18 являются компилятивными и/или копийными; 85 предметов печатной графики, гравюр, литографий, пошуаров, шелкографических работ; 111 афиш и программ (из них одна является современным постером с эскиза М. Шагала); 3 современные реконструкции (одна декорация, два костюма).

В результате в основной фонд было принято 819 единиц хранения, а в научно-вспомогательный фонд – 22 предмета, не имеющие музейной ценности, но для обучающих программ полезные: 18 рисунков, один постер и три реконструкции.

Авторство не подтвердилось у 18 рисунков. 18 из 631 (менее 3%) – это отличный результат для такой большой коллекции. 

Экспертизу произведений проводил сам музей, начиная с 2008 г., когда коллекцию им передали из фонда «Константиновский». Технологическую экспертизу они просят сделать только в сомнительных случаях, если искусствоведческий анализ дает серьезные основания (подпись, стилистика, бумага, свежие краски и т.п.). В музее очень большая эталонная база. То есть рука-то художников отлично известна. А на «химию» денег не выделяют, и они могут только просить Эрмитаж и ГРМ сделать анализ бесплатно, «в порядке оказания технической помощи». 

«Неподтвержденные» и тиражированные

В Театральном музее избегают громких и скандальных определений, избегают слова «подделка», а говорят о копийности. Мне это напомнило рассказ Наталии Толстой «Хочу за границу». В Институте языкознания, куда Марину, героиню рассказа, распределили после университета, «говорили особым научным языком, который Марине никак не давался. Нельзя было сказать: «Ой, я в статье страницы перепутала», – надо: «Допустила погрешности в пагинации»».

«Неподтвержденных» я бы лично разделил на три вида: во-первых, собственно подделки, во-вторых, копии (на рисунке якобы И.Я. Билибина в левом нижнем углу так и написано: «Копия»), в-третьих, реконструкции и некие современного вида композиции-фантазии на темы работ какого-то художника, например, на тему сценографии к «Принцессе Турандот» Игнатия Нивинского.

Главное, что зерна отделены от плевел, а плевелы помещены во вспомогательную часть музейного «гербария», но тоже доступны для изучения. Кстати, изучение разновидностей, техник и приемов подделывания стало отдельной искусствоведческой дисциплиной, не случайно «Ростовский кремль» собирается устроить выставку своих подделок.
Искусствовед Татьяна Власова, главный хранитель музея, любезно провела для меня индивидуальный мастер-класс по «неподтвержденным предметам». Впрочем, «любезно» – неверное в данном случае слово, потому что за объяснениями стояла заразительная (я бы даже сказал – заразная) любовь к предмету, почти всегда характерная для тех, кто работает в сфере искусствоведения.

Итак, среди 18 «отверженных» копия всего одна – это эскиз, поступивший с атрибуцией Ивану Билибину и датированный 1908 годом, на котором написано: «Билибинъ копия 08». Скопирована иллюстрация Билибина к сказке «Василиса Прекрасная», однако само слово «копия» написано по новой орфографии, т.е. вряд ли работа появилась до 1917 г. Возможно, это вообще учебная работа студента.

По разряду подделок проходят пять рисунков, приписанных владельцем Владимиру Дмитриеву, Василию Кандинскому, Ивану Клюну и Валентину Серову. Например, рисунок, приписанный Серову, – это эскиз костюма Олоферна для Шаляпина к опере А.Н. Серова «Юдифь». Изучение показало, что рисунок сделан с опубликованной фотографии Шаляпина, с анатомическими ошибками, а угол с авторской подписью почему-то затерт. Два эскиза декораций В. Дмитриева к «Зорям» в постановке В. Мейерхольда вообще не похожи на эталонные работы художника, хранящиеся в музее, к тому же не указан провенанс.

Что же касается рисунка якобы Кандинского, то обнаружено искусственное старение бумаги, к тому же аналогичный рисунок есть в Центре Ж. Помпиду в Париже (экспонировался в 2011–2012 гг.), но на просьбу прислать фотографию аналога Париж почему-то не ответил. К тому же внушает большие сомнения провенанс: указано, что рисунок поступил от барона Рихарда фон Радака, а, как показал скандал в Ростове, именно у барона Радака Лобанов приобрел подделку Жоржа Брака, причем репутация у этого источника живописи крайне ненадежная. Одна деталь: барона, у которого Лобанов покупал картины, звали иначе: Свен Виктор барон Радак де Мадьяр-Бенье, а его деда, от которого Свен унаследовал коллекцию, звали Ансельм. Поэтому Рихард фон Радак выглядит вообще непонятно.

 В раздел композиций-фантазий надо зачислить пять рисунков якобы Игнатия Нивинского к спектаклю «Принцесса Турандот» и три рисунка якобы А.Т. Сашина – эскизы костюмов к спектаклю «Ревизор» Игоря Терентьева (1927). Например, артефакты, приписываемые Нивинскому, слишком современно выглядят, краски слишком свежие и сочные. Использованы элементы из различных сценографических эскизов Нивинского, но композиция уже принадлежит НХ – неизвестному художнику. Это абсолютно самостоятельные, грамотные и очевидные композиции-новоделы без единого намека на попытку сделать подделку и выдать это за произведения 1921 года. К тому же нет провенанса. Лобанов, видимо, покупал не глядя, ориентируясь только на звучные имена. На картинах есть зеленые и синие пигменты, но анализ на наличие фталоцианинов не делали, поскольку и так понятно, что это не Нивинский. А фамилию художника и год создания «химия» все равно не даст. Копать можно только через провенанс.

И есть еще один раздел – «Прочее», в который логично включить четыре рисунка, в частности эскиз трех костюмов к неизвестному спектаклю (1931) якобы Александра Родченко и некий портрет (ок. 1923) якобы Павла Филонова или школы Филонова. Таковы атрибуции владельца, но убедительно подтвердить или опровергнуть что-либо просто невозможно. Скажем, рисунок «Родченко» был куплен в Москве в 1986 г. у дочери художника, но одно это обстоятельство не перевешивает сомнений в подлинности. Это случаи непреодолимой неопределенности.

И последнее – о слухах про «шелкографические подделки» Малевича и Эль Лисицкого из коллекции Лобановых-Ростовских. Речь идет об издании двух серий литографий (а не шелкографий) в Gallerie Gmurzynska (Кельн) 1973 года с оригиналов, хранящихся в Театральном музее, в частности с серии эскизов Казимира Малевича к спектаклю «Победа над солнцем» (в музее есть вся серия оригинальных эскизов в количестве 20 единиц) и с рисунков Эль Лисицкого. То есть имеется в виду печатная техника, подразумевающая небольшой тираж (так напечатаны 15 эскизов Малевича из 20). А в связи с этим тиражным изданием, которое в музей пришло с коллекцией Лобановых-Ростовских, говорить о подделках или даже о копиях вообще неверно.

Причем издание Gallerie Gmurzynska (была создана в 1965 г.) контрафактное, сама Кристина Гмуржинска всегда славилась волчьей хваткой, кто, как и когда сделал фотографии, неизвестно – возможно, в 1971 году. Как объяснила Татьяна Власова, «вероятно, Театральный музей был достаточно свободным учреждением, разрешалось фотографировать в фондах любительским фотоаппаратом. Первые искусствоведы появились в нашем музее в середине 1970-х, а театроведы относились к эскизам как к подсобному материалу, с помощью которого можно реконструировать спектакль. Поэтому не было такого пиетета к произведениям, как в Русском музее и в Эрмитаже. Кстати, эта печатная продукция Gallerie Gmurzynska очень долгое время не попадала в Россию, мы знали, что она существует, но ее не видели. Теперь понятно, что в цвета оригиналов не удалось попасть, либо пленка была черно-белая и рисунки раскрашивались потом, либо несовершенство цветовоспроизведения сыграло роль, поэтому цвета слегка изменены».

Неудержимая любовь к кичу

По-настоящему в фондах музея меня удивило совсем другое. Казалось бы, Лобанов-Ростовский, коллекционировавший художественные произведения высокого художественного уровня и музейного значения, должен по определению иметь хороший вкус.

Но вот его подарки музею, прославляющие собственную персону, о чем Лобанов заботился постоянно: во-первых, раскрашенный погрудный портрет работы скульптора Леонида Баранова (шамот, акриловые краски), напоминающий о техниках древности, во-вторых, живописный портрет работы художника Александра Вагина. Оба артефакта ярко демонстрируют одно – неудержимую любовь к кичу. А это уже окончательный диагноз.

Достаточно посмотреть на холст: тут и «родовой» Ростовский кремль за окном, и герб справа вверху, и дом Лобанова-Ростовского в Петербурге под ним, и двухтомник «Художники русского театра» слева на столике, и аристократическая сигара в правой руке, и надменный «княжеский» взгляд, и надпись внизу, стилизованная под «церковнославянщину», и даже упоминание РХ – Рождества Христова…

Собраны все расхожие символы, всё есть, и только одного нет: вкуса.
 
Кто такой Лобанов-Ростовский

Никита Лобанов-Ростовский родился в 1935 году в Болгарии, куда его дед вместе с сыновьями выехал из Советской России в 1919 году. В 1953-м Лобанов-Ростовский уехал в Париж, затем в Англию, затем в США. Работал в банках и крупных корпорациях. Женился на Нине Жорж-Пико, дочери первого заместителя генсека ООН. В 1970-х не раз посещал СССР. Известный собиратель театрально-декорационного русского искусства 1-й трети ХХ века.              

Михаил ЗОЛОТОНОСОВ








Lentainform